XVII Летняя школа

2021-06-27_14-57-49.png

Информация о Летней школе

 

Публикация статей

img 3

Если у Вас есть вопросы по публикации в электронном журнале "Теория и практика психоанализа", пишите на почту

filatov_filipp@mail.ru

 

Для того, чтобы предварительно ознакомиться с требованиями к статьям, посетите раздел "Авторам".

Филатов Ф.Р. Прогулка по кладбищу домашних животных

Филатов Ф.Р.

Прогулка по кладбищу домашних животных

 

Аннотация. Статья посвящена анализу одного случая обсессивно-фобического расстройства, обусловленного крайне консервативным (догматичным) религиозным воспитанием в раннем детстве. За сложной мозаикой симптомов обнаруживается жесткая система сексуальных табу и запретов на выражение агрессии, на основе которой сформировались склонности к навязчивому ритуальному поведению, невротической «аскезе» и самонаказанию.

Ключевые слова: обсессивно-фобическое расстройство, табу на проявления сексуальности, табу на проявления агрессии, самонаказание, невротическая аскеза, обсессивное ритуальное поведение, идеализированный перенос.

Abstract. This article is devoted to the analysis of the case of obsessive-phobic disorder which was determined by extremely conservative (dogmatic) religious education in early childhood. Behind a complex mosaic of symptoms, a rigid system of sexual taboos and prohibitions on the expression of aggression is revealed. On the basis of this system the tendencies to obsessive ritual behavior, neurotic “austerity” and self-punishment were formed.

Keywords: obsessive-phobic disorder, taboo on manifestations of sexuality, taboo on manifestations of aggression, self-punishment, neurotic austerity, obsessive ritual behavior, idealized transference.

 

В этой статье я хочу предложить читателю анализ одного случая обсессивно-фобического расстройства, которое было обусловлено крайне консервативным (догматичным) религиозным воспитанием в раннем детстве. В представленном случае за сложной мозаикой симптомов обнаруживается жесткая система сексуальных табу и запретов на выражение агрессии, на основе которой сформировались склонности к навязчивому ритуальному поведению, невротической «аскезе» и самонаказанию. Скрытая конструкция этого расстройства голографически отобразилась в метафоре «кладбища домашних животных», ставшей ключевой для всего психотерапевтического процесса, хотя и возникшей первоначально в ином контексте.

Моей клиенткой стала женщина 27 лет, профессионально и успешно занимавшаяся эстрадными танцами и на тот момент углубленно изучавшая психологию. Клиентка обратилась за помощью после сессии групповой терапии, в ходе которой она принимала активное (эмоциональное и двигательное) участие в психодраматической работе с неосознаваемыми страхами. Свободные ассоциации неожиданно подвели группу к теме страха смерти и утраты, которая кристаллизовалась в метафоре «Кладбища домашних животных» (аллюзия на знаменитый готический роман Стивена Кинга). Эта метафора и легла в основу группового драматического действия.

Рисунок7

Сюжет одноименного произведения в ходе проигрывания участниками был спонтанно модифицирован. Групповое пространство разделилось на сцену и зрительный зал, а члены психодраматической группы – на зрителей и персонажей. Один из действующих лиц, вокруг которого выстроился интенсивный групповой процесс, выступал в роли Кролика-зомби, угрожавшего остальным и не желавшего возвращаться в свою «заячью могилу». Клиентка поначалу оставалась в условном «зрительном зале» – на первом этапе этой групповой игры она отвергла предложение «прогуляться по кладбищу домашних животных» и не выбрала себе роль. Сама кладбищенская тема, по ее словам, вызвала у нее отвращение. На сеансе клиентка соотнесла этот групповой мотив и реакцию на него с тем, что «в силу своих убеждений она не посещает места захоронений, предпочитая христианской традиции идею кремации». Это был первый намек на религию и отношение к ней, который клиентка осознала лишь ретроспективно.

В разгар групповой игры одна из активных участниц заявила: «У нас экспериментальный театр, и зрители в любой момент могут выйти на сцену вместе с актерами»; с этими словами она начала весьма экспрессивно вовлекать клиентку в театрализованное действие, призывая ее помочь другим участникам в усмирении Кролика-зомби. Клиентка почувствовала нарушение собственных границ – ее шутливо подталкивали к сцене, хватали за руки, тогда как она довольно болезненно воспринимает прикосновения мало знакомых лиц, – но она не воспрепятствовала этим жестким интервенциям и подчинилась групповому давлению. Сопротивление тут же проявилось заметным усилением отвращения к происходящему и приняло форму выраженных соматических реакций: клиентку стало подташнивать, но она не осмелилась вербально выразить свое возмущение столь беспардонным вовлечением в неприятную ей игру. Кролик был усмирен и возвращен в свою могилу благодаря вмешательству «святого отца» – роль священника взял на себя самый старший участник группы, мужчина 50 лет, которого клиентка в ходе последующего анализа ассоциировала со своим отцом. С его подачи было затеяно «отпевание» Кролика. Скрестив ему руки на груди, Священник произнес «Давайте помолимся за усопшего раба божьего» и начал читать “Pater noster”. В этот момент клиентке стало «неимоверно плохо»: тошнота достигла пика и дошла едва ли не до рвотных позывов.

В нашей последующей аналитической работе клиентка путем ассоциаций смогла прояснить для себя скрытый смысл этой тошнотворной драматической коллизии. Кролик-зомби олицетворял для нее инфантильность, секс, плодовитость, инстинкт, точнее некий инстинктивный импульс, который был некогда похоронен, а теперь, угрожая другим, восстал из своей могилы и как нечто опасное должен быть погребен снова общими усилиями. Отец клиентки руководит погребением и успешно осуществляет его посредством религиозного ритуала. Реакция тошноты, ставшая индикатором интенсивного соматизированного сопротивления, первоначально связалась у клиентки с укачиванием по дороге на работу по серпантину. Важно отметить, что она преодолевала этот извилистый кружащий путь, чтобы затем кружиться самой, – работая танцовщицей в эстрадном коллективе. Головокружение – это состояние, мешающее ясно думать, отключающее голову, а танец, как выяснилось, достаточно экспрессивный, с выраженными эротическими коннотациями, предоставляет возможность легально – без осуждения, а, напротив, получая зрительские аплодисменты, – двигательно проявлять те самые инстинктивные импульсы, которые своей молитвой похоронил отец. Не ускользнуло от анализа и слово «серпантин», содержащее в себе змею. Змея символизирует одновременно сексуальность и древнюю природную мудрость, опасность и целительную силу бессознательного, обольщение, искушение (Библейский Змей-Искуситель). Это олицетворение спинного мозга и спинальных рефлексов, которые тормозятся – т.е. подавляются, блокируются – корой головного мозга. Из классического труда Хуана Керлота, посвященного толкованию символов, мы узнаем, что змея как таковая есть символ чистой потенции, неподвластной разуму и не усмиренной им энергии. Интересно наблюдение Карла Густава Юнга о «гомеопатическом» значении символа змеи. Гомеопатия лечит малыми дозами, яд змеи в малых дозах целебен. Вспомним Парацельса: вещество может быть лекарством или ядом – все зависит от дозировки. Соответственно змея может трактоваться, как лекарство от раны, ею же нанесенной. Применительно к сексуальности и ранней сексуальной травме это означает, что постепенно исцелиться от этой травмы можно принимая сексуальность в малых дозах, например, позволяя себе ее дозированные проявления в танце. Осознав гомеопатическое значение эротизированного эстрадного танца, клиентка сделала важное признание: в свои 27 лет она вовсе не жила половой жизнью, не имела партнеров, а ее опыт в сексуальной сфере ограничивался парой незавершенных эпизодов, оставивших у нее горькое чувство отверженности.

На следующем сеансе клиентка сообщила, что ею обнаружена еще одна значимая ассоциативная линия, ведущая от реакции тошноты к фигуре матери: тошнота – укачивание матерью – болезнь, нарушения питания – материнская забота. «Меня тошнило не только от серпантина, – отметила она. – Гораздо раньше, в дошкольном детстве и вплоть до 5 класса школы я страдала от приступов тошноты. Они появлялись из-за частых нарушений питания, а иногда и вовсе на пустом месте, беспочвенно – на первый взгляд, конечно, теперь-то я понимаю, что почва у этих приступов была – психологическая. Когда меня тошнило, мама обычно чем-то занятая и дистанцированная, проявляла заботу: она ложилась рядом со мной, гладила мне голову и живот». По словам клиентки, стремление получить заботу и тепло от холодной матери стало предпосылкой ухода в затяжные болезни, которые вскоре приняли хронический характер.

Затем клиентка вспомнила тот критический момент в групповой игре, когда ей стало максимально плохо, «тошно» – когда участник группы, мужчина в возрасте ее отца и ассоциированный с отцом, начал читать заупокойную молитву над повторно погребенным Кроликом. Молитва эта вызвала новый и интенсивный поток ассоциаций, который привел ее к воспоминаниям детства, существенно дополнившим уже собранный материал.

Во-первых, молитва отсылала к святым местам, откуда родом отец клиентки. Это Нижегородская область, Дивеево, Саров – места паломничества всех православных к мощам Серафима Саровского. Становится очевидной связка «кладбище – мощи»: мистическая тема готического романа Кинга в подсознании клиентки перекликается с темой религиозной, эсхатологической.

Во-вторых, указанные святые места для клиентки – это ненавистные места ежегодной летней ссылки. С пяти лет и до подросткового возраста по настоянию отца, который так заботился о ее духовном воспитании, она с сестрой каждый год отправлялась на летние каникулы в поселок под Дивеево к бабушке по линии отца. Ее мать, вероятно, не ладившая со свекровью, всегда оставалась в Ростове-на-Дону. Бабушку клиентка не любила – та казалась ей безобразной внешне, напоминала ведьму, бабу-ягу. Болезни и приступы тошноты усиливались накануне отбытия к бабушке – таким образом, девочка, разлучаемая с матерью, пыталась добиться от нее заботы, тепла и предотвратить разлуку. Клиентка всегда заранее знала, что у бабушки ей будет плохо. Позывы к рвоте начинались по пути в Дивеево; практически все летние каникулы девочка тяжело болела, как правило, страдая от нарушений питания и навязчивой тошноты. Мысль о рвоте, которая может застигнуть ее врасплох, преобразовалась в обсессивное расстройство. Доходящее до тошноты головокружение при долгих переездах тоже стало устойчивым симптомом. При этом у клиентки отлажено работающий вестибулярный аппарат, позволяющий ей делать сложные акробатические фигуры в танцевальных номерах.

Наконец, третий аспект, актуализированный молитвой “Pater noster”, затрагивал ее детскую невротическую религиозность, сформировавшуюся под влиянием бабушкиного воспитания, которое, со своей стороны, подкреплял отец. Религиозные установки преобладали у всех жителей поселка. Бабушка пресекала любую шалость, стращая внучку: «боженька тебя накажет». И второй, самый страшный, посыл, исходивший от нее: «Если ты не перестанешь так себя вести, мама умрет». Иными словами, девочке внушалось, что некий страшный бог в наказание за любой проступок может лишить ее матери. Фактически, это означало запрет на спонтанность, подкрепленный страхом утраты.

Дойдя до этого глубоко травматического воспоминания, клиентка осознала скрытый и еще более зловещий смысл «кладбища домашних животных» – мотив групповой игры, в которой она не желала участвовать, вошел в резонанс с ее детской травмой. Спонтанное пробуждение бессознательного импульса может быть чревато смертью самого близкого человека, а потому любой такой импульс следует заблаговременно похоронить посредством молитвы и религиозной сдержанности, предельной аскезы. Характерно, что в готическом романе Кинга мать семейства погибает в результате воскрешения неудачно похороненного домашнего любимца, символизирующего опасное и неподконтрольное разуму инстинктивное начало.

В этом пункте, по признанию клиентки, ее, «как обухом по голове осенило», и связь между актуальным неврозом и вытесненными переживаниями детской сексуальности стала вдруг очевидной, несмотря на интенсивное сопротивление, которое делало присутствие в моем кабинете мучительным. «Под влиянием бабушки, – вспоминала клиентка, – я росла крайне набожным, религиозным ребенком. Я стремилась стать со всех сторон правильной из-за страха быть наказанной смертью матери за любой проступок; высшую цель я видела в том, чтобы сделаться безгрешной даже в мыслях. Однако в дошкольном возрасте меня настигло раннее половое созревание: в возрасте 5 – 6 лет у меня сформировалась склонность к клиторальной мастурбации. Поначалу я не понимала, что это, – было просто приятно. Но в 6 лет я узнала от детей постарше, что это действо имеет прямое отношение к сексу и является очень и очень грешным. Сексуальное просвещение в моей семье было исключено, а потому мои познания в этой сфере оказались крайне поверхностны и туманны. Я знала только – от тех же друзей старшего возраста – что от секса рождаются дети, и установила путем собственных умозаключений, что ребенок может появиться от любого секса, включая и мастурбацию. А значит, занимаясь этим, я могу забеременеть и опорочить маму, родителей, всю семью, меня возненавидят и проклянут, но самое страшное: за этот навязчивый грех я могу лишиться матери». Страх утраты прочно ассоциировался в бессознательном клиентки со страхом забеременеть, который, по ее словам, был «поистине велик и ужасен» и образовал сложную констелляцию с чувствами стыда и вины, а также с потребностью в наказании и самонаказании. Представление о беременности, которая может случиться после мастурбации, в свою очередь, связалось с представлением о полноте: ведь, забеременев, женщина начинает полнеть, и у нее растет живот. Девочка боялась обнаружить у себя полноту и увеличение живота, и, чтобы предотвратить его рост, плохо ела, старательно худела – на этом невротическом фоне усилились пищевые нарушения и участились приступы тошноты: она как бы выташнивала из себя все, что могло придать ей хотя бы отдаленное сходство с забеременевшей женщиной. «Отсюда, – заключила клиентка, – мое пристрастие к жестким диетам и всевозможным самоограничениям, а также отвращение к полным людям и беременным женщинам, которые казались мне некрасивыми до безобразия».

Тема самонаказания получила развитие на следующих сеансах. К греху Онана добавился еще один грех – агрессия, которую клиентка реализовывала к злокачественно-деструктивной форме в своих тайных детских играх. Она продолжала мастурбировать и в подростковом возрасте, всякий раз испытывая «жуткие приступы вины». В 11 лет у нее появились первые признаки атрофии зрительных нервов, соматическая причина которой так и не была установлена. Выпадение полей периферического зрения, появление скотом преимущественно на левом глазу клиентка связала с невротическим механизмом самонаказания за мастурбацию и агрессию. Развитие слепоты стало для нее страшным подтверждением навязчивой идеи о божьей каре.

С младшего школьного возраста она знала расхожий миф о том, что мастурбация ведет к слепоте – ей даже удалось установить источник этого знания – фильм «Полицейская академия», который часто смотрели родители. К этому мифу добавилась рассказанная бабушкой притча о женщине, которая рожала исключительно слепых детей: когда несчастная мать обратилась с молитвой к Богу, тот напомнил ей, что в детстве она однажды забралась в птичье гнездо и выколола глаза всем птенцам. «Как назло, – призналась клиентка, – в этот период я сильно увлеклась биологией и медициной и играла в доктора – делала операции растениям и червям. Я разводила смесь из воды, каких-то таблеток, одеколона и всего, что только попадалось под руку, набирала полный шприц и делала червям уколы, так называемые прививки – это было самым жестоким и отвратительным моим издевательством, некоторые из них даже лопались… после бабушкиной истории я испытала непередаваемый ужас и в слезах молила Господа простить меня, не наказывать слепотой за эти садистические эксперименты».

Страх божьей кары – слепоты и утраты матери – достиг своего пика. Однажды клиентка заметила, что поправилась, иррационально связала это с опасностью оказаться беременной и стала молить Бога сделать ее бесплодной, лишь бы не родить ребенка в возрасте 10 лет. Тогда же она принесла Богу клятву никогда не заниматься сексом (первоначально имея в виду только мастурбацию). Чтобы исполнить клятву наверняка, она поклялась самым дорогим – жизнью матери. Так же она пообещала ежедневно молиться перед сном, что в дальнейшем переросло в обсессивно-компульсивное расстройство: девочка боялась уснуть, не помолившись, внушала себе, что, если она пропустит молитву, Бог тут же накажет ее и убьет мать, не была уверена в том, что помолилась достаточно усердно и утром первым делом прислушивалась – доносится ли из кухни голос матери; на этой почве у нее развилась хроническая бессонница).

В 11 лет она уже знала, что для рождения ребенка мастурбации недостаточно – необходим контакт с мужчиной и мужское семя. Случай, произошедший в школьной раздевалке, модифицировал ее страхи. Дежуривший там старшеклассник, в момент, когда она забирала свою куртку, засунул ей за шиворот распакованный презерватив. Девочка испытала ужас при мысли, что соприкосновение с этим изделием, которое могло содержать в себе сперму, опять же грозит ей беременностью. Впоследствии во взрослом возрасте она испытывала иррациональный страх, даже когда появлялась возможность заняться сексом, предохраняясь. Сексуальным контактам препятствовала и крайне обобщенная формулировка детской клятвы, которую Бог мог истолковать расширительно: ведь по ошибке, имея в виду рукоблудие, она поклялась не заниматься сексом как таковым. Так у клиентки сформировался сложный комплекс навязчивых ритуалов, который расширялся за счет выучивания новых молитв; устойчивые фобии определили ее образ жизни, предрасположив ее к невротической аскезе, без которой невозможна праведная жизнь; к исходным страхам добавился страх второго порядка – уснуть без молитвы.

К четырнадцатилетнему возрасту клиентка собрала целый букет невротических симптомов: подавленное настроение (дисфория), бессонница, нарушения пищевого поведения, головные боли, навязчивые мысли и ритуалы – все это на фоне прогрессирующей слепоты. Тогда же появилась первая суицидальная мысль, спровоцированная словами лечащего врача о том, что пациентка, вероятно, скоро ослепнет. Можно предположить, что наблюдение у этого врача, который обращался с юной пациенткой крайне не экологично, сопровождалось не отслеженными ятрогенными эффектами. Однажды, сидя за столом на кухне и непроизвольно бросив взгляд на нож, девочка поймала себя на мысли, что лучше перерезать себе вены и умереть, чем ослепнуть и продолжать жить столь невыносимой жизнью. Тогда же она впервые осознала ненависть к матери, так как из-за любви к ней оказалась вынуждена обречь себя на одиночество. В отношениях с матерью девочка стала все чаще проявлять агрессию, ее неповиновение и дерзость приводили к затяжным конфликтам. В этот период существенно расширились ее представления о сексуальности, и пришло первое осознание патогенности тех искаженных установок, которые подтолкнули ее принести столь неосмотрительную клятву Богу. В какой-то момент, она, с детства занимаясь балетом, приняла самостоятельное решение освоить куда более фривольные эстрадные танцы. Этот первый индивидуальный выбор оказался во многом спасительным, обеспечив ей канал для сублимации сексуальной энергии и разрядки хронического напряжения. Но в 18 лет произошел новый рецидив: после неудачной влюбленности, разрешившейся одним единственным поцелуем, она вернулась к суровой религиозной аскезе и отправилась на исповедь к священнику, который осудил ее занятия танцами, назвал ее грешницей, совращающей других мирян, и не допустил к причастию. Глубоко подавленная приговором, прозвучавшим из уст духовного авторитета, девушка на какое-то время покинула эстрадный коллектив, лишившись возможности творческого самовыражения и сублимации. Ее симптоматика в этот период заметно усилилась, добавился новый диагноз: поликистоз яичников, аменорея и бесплодие. Это заболевание, стигматизированное в обществе и часто диагностируемое ошибочно (в силу тенденции к гипердиагностике), привело ее к глубочайшему личностному кризису, который обернулся отказом от навязанной ей религии, а впоследствии разрывом отношений с родителями. В разгар кризиса клиентка переживала бурную влюбленность в молодого человека иудейского вероисповедания, она мечтала принять его веру и эмигрировать с ним в Израиль, но и эти отношения не сложились. Тогда она вернулась в танцевальный коллектив и на год отправилась на работу в Китай, где увлеклась буддизмом.

В нашей аналитической работе четко обозначились две задачи: 1) прояснение связей между жизненными коллизиями клиентки и ее симптомами; 2) выражение подавлявшейся годами агрессии по отношению к родителям, врачам, навязанной догматической религии, в частности, методами арт-терапии. Психоаналитическая исповедь в какой-то мере компенсировала травматические эффекты более ранней христианской исповеди, завершившейся осуждением со стороны священника и недопуском к причастию. От меня требовалось безусловное и безоценочное принятие клиентки, отражение ее потребностей и переживаний, как естественных, изначально присущих человеческой природе, и одновременно понимание ее невротических реакций как закономерно обусловленных патогенными отношениями. Клиентка искала во мне сопереживающее зеркало, в котором ее жизненная история отражалась бы без искажений, осуждения или диагноза и эмпатично. Вместе с тем она нуждалась и в определенной доле идеализации: я должен был стать для нее предельно проницательным, как психоаналитический Шерлок Холмс, распутывающий все клубки и хитросплетения; мой профессиональный и научный авторитет должен был оставаться безусловным и незыблемым, тогда он мог бы потягаться с духовным авторитетом ее исповедника. В какой-то момент, когда аналитическая работа принесла ей глубокое облегчение, она даже сравнила ее с волшебством, как будто противопоставляя силу вооруженного психоанализом разума и магию психотерапевтических отношений былому всемогуществу религиозных догматов и запретов. Вскоре я осознал, что в ее переносе присутствовал и другой, диссоциированный компонент. Обнаружить его мне удалось, анализируя собственные реакции контрпереноса, в которых чувствовалась явная двойственность. Я сопоставил сценические фотографии клиентки, сделанные во время гастролей, с ее клиническим образом, сложившимся в моем кабинете, и поразился контрасту: крайне рационализированная, дистанцированная и сдержанная в анализе, клиентка демонстрировала на фото яркую, экспрессивную и обольстительную сексуальность. Тогда я понял, что идеализирующий перенос выполнял защитную функцию, по принципу описанного Сандлером «сопротивления в переносе»: как она в детстве стремилась быть безгрешной и идеальной, чтобы блокировать в себе любые сексуальные проявления, так же я должен был оставаться супер-рациональным и профессионально безупречным, сдержанным, идеальным и недоступным, чтобы не стать для нее «смутным объектом желания». Идеализация переноса препятствовала его эротизации.

Психотерапия приостановилась на два с половиной месяца после того, как я спросил клиентку, может ли она обсуждать со мной не только свое прошлое, но и то, какой она хотела бы стать и какие отношения хотела бы построить в будущем. Записавшись на консультацию после перерыва, клиентка призналась мне в том, что лишилась девственности со своим израильским другом-возлюбленным во время его непродолжительного визита в Ростов и, что показательно, накануне нашего сеанса. Я остро почувствовал расщепленность, когда следом за этим признанием она сообщила о своем новом диагнозе – у нее обнаружили аденому гипофиза. Наконец, она посвятила меня в свое кардинальное решение, осуществить которое посчитала необходимым до завершения нашего курса психотерапии: она решила окончательно разорвать отношения с родителями и переехать на постоянное жительство в другой город, где ей нашлась перспективная работа.

В начале января этого года я получил от нее письмо с новогодними поздравлениями и отчетом о ее нынешней жизни, в котором она, в частности, писала: «…я уехала из Ростова, наконец, и живу самостоятельно. Я стала региональным бизнес-тренером, изменилось мое окружение: я вращаюсь в среде топ-менеджеров, и мое мнение там важное и авторитетное. Я и правда наслаждаюсь работой, но это не главное. У меня получилось избавиться от так долго мучавшей меня сексуальной зажатости и религиозных установок, и у меня, да! появился мужчина, причем я сама предложила свободные отношения. Скажем так, у меня появился секс-инструктор с оговоренным набором правил общения, получился весьма выгодный и приятный контракт. И мне нравится все то, что происходит. Ведь я вижу свои цели и иду к ним, соблюдая баланс работы, хобби и личных отношений. Впервые за столько лет я чувствую себя спокойно и умиротворенно. Я ощущаю себя целостной личностью, у которой определенно есть точки роста…»

Вильфред Бион в работе «Внимание и интерпретация» упоминает клиента, которому в английском слове «Ice-cream» (мороженое) слышалось «I scream» (Я кричу). Одна из задач аналитика услышать подавленный и заглушенный крик своего клиента даже в чем-то, на первый взгляд, безобидном, а, возможно, и приятном, как обозначение детского лакомства. Моя задача, конечно, оказалась проще, но ее решение было не менее увлекательным: увидеть свернутую, точно змея, жизненную историю клиентки и тайну ее глубинной травмы в голографически емкой ключевой метафоре «кладбища домашних животных».

И последнее. В романе Стивена Кинга, о котором шла речь, упоминается запрет пересекать черту, за которой продолжается путь от кладбища вглубь лесов – туда, где инстинкты не похоронены, но живут свободной жизнью. Мы с моей клиенткой совершили непростую прогулку по «кладбищу домашних животных». Ее выбор состоял в том, чтобы окончить терапию и самостоятельно пересечь черту. Теперь ей предстоит прогулка по лесу, в которой ей нужен уже другой попутчик.

 

Литература

  1. Бион В. Внимание и интерпретация. – СПб.: ВЕИП, 2010. – С. 39.
  2. Керлот Х.Э. Словарь символов. – М.: REFL-book, 1994.
  3. Кинг С. Кладбище домашних животных. – М.: АСТ, 2005.
  4. Сандлер Дж., Дэр К., Холдер А. Пациент и психоаналитик. Основы психоаналитического процесса. – М.: Когито-Центр, 2017.

О журнале

Электронный журнал "Теория и практика психоанализа" - современное научно-аналитическое издание, освещающее широкий спектр вопросов психоанатической теории и практики и публикующее актуальные научные и научно-практические материалы: от статей классиков и уникальных архивных материалов до новейших разработок и исследований. Приглашаем к публикации и сотрудничеству. 


ecpp-journal.ru
Редакция расположена в Ростове-на-Дону
filatov_filipp@mail.ru
 Рабочее время: понедельник-пятница, 10.00 - 19.00